пчеловвод FM

сука, ето всё ещо не оно. ьак што не надейтесь - ковыряемся дальше в етой помойке

Всем, кто хоть раз слышал эту историю, хотелось, чтоб в ней всё было прекрасно. Чтоб кульминация сияла нимбом вокруг головы автора. Но, хуй там плавал. Разумеется, вам гораздо приятней читать изящный слог какого-нибудь лживо-изысканного джентльмена, с оттопыренным пальцем. Ну, да, всем охота ездить в красивых машинах, а не ходить в лаптях по говну. Смотреть на красивых и умытых дам, исполненных отчаянной красоты и невинности, а не на жирные бока, свисающие поверх обсосанных лоссин. Стрижи в небе воскрыляют, а тоскливые попрошайки-голуби изматывают. Да и хуй с ним, каждому свое. Так, вроде, было написано на входе в Бухенвальд? Интересно, летали-ли над ним стрижи? Ладно. Что там дальше-то?... Так вот, стою я значит на остановке. Ну, такое, из двух стен и одной решётки. Остановка на пути к могиле. Пакет в руках. В пакете пустой контейнер, солянку в нём на обед брал. Что ещё? Газета ещё какая-то была. Там кто-то важный, на первой странице, про успехи страны рассказывал. Чтоб я знал, что тоже успешен. Мы же, блядь, едины и непобедины! Мы сплотились и развоплотились! Дождь помню. Дождь шёл. А зонта нет. А дождь ещё и холодный, собака. Так и простыть недолга. Поэтому стою. Через решётку, в прошлое пялюсь. А время уже почти полночь. Народец-то собрался тут, все вроде меня - голь перемётная, да нищета оборванская. Стоим, да ложками с вилками, в пустых контейнерах гремим. Мы же не менеджеры какие, чтоб бизнес-ланчи трескать. У нас всё просто. Макароны с мазиком. Картоха жареная. После зарплаты с мясом иногда. Бутерброды порой с тем, что нормальные люди и колбасой не называют, с запахом колбасы. В общем, настоящие мы тут все. Ещё пара девиц в подпитии, да паренёк с мутными глазами. Ах, ещё батюшка в рясе. Откуда он здесь? Чёрт его знает! Стоит. Невозмутимый. Такие обычно на дорогих машинах к приходу подъезжают. Им бы на бампер ещё наклейку – Позвони Иисусу! 1-800-КОЛМИГОСПОДЬГОСПОДЬ. Короче, обстоятельный дядька. Стоим. Мирно. Каждый на своём пятачке. Но все под крышей. Но мне всё равно не уютно. Домой уж хочется. И идти вроде недалеко. Вышел я из-под крыши и на переход. Через лужи прыгаю, по сторонам не смотрю. А тут, машина вдруг, прям перед носом у меня, ка-ак затормозит. Иномарка. Большая. Блестящая. Водитель высунулся: - Ты, куда, мудило, прёшся? Блядина маргинальная! Житья от вас нет! Баба евоная, с пассажирского, орёт: - Въеби ему, Серёжа! Ишь, наглец какой! Серёжа вышел из машины и р-раз, мне в ухо. Я даже упал. А он опять замахивается. Гляжу – камень в выбоине, схватил и в него. Промазал. Зато в лобовое попал. Баба как заверещит. А Серёжа в багажник полез. Гляжу - биту достаёт. Я вставать начал. А под рукой и нет ничего. Гляжу, с остановки пара мужиков бегут. Один с палкой. И давай они Серёжу приходовать. Хорошо так. От души. Я хоть от удара ещё не очухался толком, но тоже к ним присоединился. Батюшка прибежал: - Что вы творите? Прекратите! А дождь всё идёт. Хлещет каплями по кресту евоному. Мокрый Иисус смотрит добрым взглядом. И тут один, тот что с палкой, треснул водителя по голове. А там гвоздь был что-ли. Ну, кровища на нас брызнула. С белым чем-то. Мозг, наверное. Баба выскочила, когти растопырила и на нас. Зря, конечно. Через минуту рядом с Серёжой лежала. Подошёл парень с мутными глазами. Посмотрел. Сказал, что сваливать надо… А батюшка на коленях стоит. В луже. Молится видать. А дождь идёт. По моему лицу. По уху опухшему. По лицу Иисуса. Этот дождь - слёзы понимания и прощения. - Прости, Господи, но я нихуя не понимаю…